Фрагменты из книги «Записки Музыканта», предлагаемые вниманию читателей журнала — своеобразная исповедь русского композитора, дирижёра и педагога Владимира Романовича Бакалейникова (1885—1953).
    Окончив в 1907 году Московскую консерваторию по классу скрипки, он вскоре выдвинулся в ряды лучших альтистов России, о чём свидетельствует его участие с 1908 года в струнном квартете Московского отделения Русского музыкального общества, а с 1910 года — в Мекленбурском квартете. В 1920—1924 годах В. Бакалейников — альтист квартета имени Страдивариуса.
    Он был не только выдающимся исполнителем на альте, но и автором оригинальных обработок для него произведений И. С. Баха, оркестровой транскрипции «Септета» Бетховена, собственных сочинений.
    Широко известны написанные им в ту пору романсы, многие из которых дошли до наших дней: «Ну, быстрей летите, кони», «Под кудрявою рябинушкой», «Душегрейка», «Сарафанчик-растеганчик», «Полюби меня, красна девица».
    Пожалуй, самый популярный из них — «Ну, быстрей летите, кони». Слова написал сам композитор, продолживший традицию так называемых «ямщицких» песен. С громадным успехом этот романс исполняла Надежда Васильевна Плевицкая, которой автор его и посвятил. В 1908 году певица записала его на грампластинку в сопровождении автора, который был в то время её аккомпаниатором.
    В 1914—1920 годах Бакалейников — дирижёр театра Музыкальной драмы в Петербурге, в 1920—1927 годах — Музыкальной студии МХАТа. В числе первых музыкантов был удостоен звания заслуженного артиста республики (1924 г.).
    С 1927 года жил в США. Работал дирижёром симфонических оркестров, преподавал.
    «Записки Музыканта» написаны и опубликованы в 1943 году в Нью-Йорке на русском языке и больше не переиздавались.
    Умер 5 ноября 1953 года в Питсбурге.

    Юрий Бирюков

    От автора.
    Не раз в кругу моих друзей мне приходилось рассказывать те или другие случаи, как происходящие со мной, так и те, свидетелем которых я был в разные периоды моей жизни.
    Мои слушатели, по большей части, находили мои рассказы интересными и постоянно высказывали удивление, что я не зафиксировал их на бумаге, в виде книги.
    Здесь в Америке, вдали от нашей родины, мои друзья особенно горячо, и всё настойчивее, напоминали мне о желательности такой книги.
    И я исполнил их пожелания, совершенно не претендуя на звание писателя.
    Я старался изложить эти жизненные «случаи» так, как они мне помнятся, ничего не выдумывая, ничего не добавляя. Я просто, без затей, говорю с читателем о том, кого я встретил, что видел и пережил до войны, во время войны и после войны.
    Владимир Бакалейников.
    Нью-Йорк. 1943 г.

    ЖЕСТОКОСТЬ ДЕТЕЙ
    Я родился в бедной музыкантской семье. Мать моя родила двенадцать детей. Насколько память не изменяет мне, наша семья всегда состояла не менее, как из девяти: один ребёнок умирал, другой рождался. Семеро оставались в живых.
    Мой отец зарабатывал очень мало. Мы, дети, помогали ему зарабатывать игрой на свадьбах, в ресторанах, давая уроки, впоследствии концертируя. Никакими видами труда мы, дети, не гнушались. Стыдно было не работать, видя, как наша мать на всех стирала, на всех готовила, всех обшивала и всем прислуживала.
    Ни днём, ни ночью эта бедная незаметная труженица не имела покоя и отдыха. Каждый из нас, придя домой после урока или после работы, немедленно требовал подачи обеда, завтрака или ужина. Таким образом, ей нужно было приготовить и разогреть девять завтраков, девять обедов и девять ужинов, так как каждый из нас ел в разное время.
    Ночью мы тоже приходили врозь, и моя мать после столь тяжёлого дня, почти падая от усталости, поджидала каждого из нас, подчас волнуясь, — не случилось ли чего-нибудь.
    Она отпирала каждому дверь и, накормив одного, поджидала другого, не раздеваясь и подрёмывая на стуле близ входной двери, дабы не прозевать стука в дверь, которую она и спешила немедленно открыть.
    Я никогда не прощу себе моего жестокого непонимания этой страдалицы.
    Мы так привыкли требовать от неё всего, что никогда не замечали ненормальности подобного отношения к ней; но теперь, когда моя родная мать уже семнадцать лет лежит в могиле и когда, оглядываясь назад, я вижу, какую мы проявляли к ней несправедливость и жестокость, — краска стыда заливает моё лицо, и мне делается так больно и обидно, что я теперь ничем и никак не могу искупить моей вины.
    Утро, по обыкновению, начиналось криком со всех сторон, чтобы она одному отыскала ботинки, которые было нетрудно найти самому, другому дала чистую рубашку, а кому помогла пристегнуть запонки.
    Бросая начатую работу в кухне, она маленькими шажками бежала из одной комнаты в другую, удовлетворяя желание каждого, безропотно, иногда только пристыживая нас, взрослых, за то, что предмет, который мы искали, лежал перед самым нашим носом.
    Но тогда всё это было в порядке вещей. Даже отец, который был очень строг с нами, наказывая за малейший проступок, не замечал нашей «эксплуатации» матери.
    В нашей семье всегда было два начала: строгость отца и поощрение всяких наших проступков со стороны матери. Всё, что запрещалось отцом, разрешалось матерью.
    Прося денег у отца, мы заведомо знали, что он откажет нам в них; но мы тотчас же получали необходимую сумму от матери, которая всегда прятала деньги от отца на этот случай.
    Все наши секреты были известны матери, и она их никому и никогда не выдавала.
    Мы могли положиться на неё, как на каменную стену. Да, она была всю жизнь, как каменная стена. Несмотря на свою физическую слабость и болезненность, материнский дух её был силён и непоколебим.
    Помню момент моего прощания с ней в 1914-м году, когда я был мобилизован. Она была в Москве, я был мобилизован на Кавказ. По приказу Главного штаба все лица, отбывавшие воинскую повинность в Гвардии, должны были быть распределены по своим полкам. Таким образом, из Пятигорска я был отправлен в Петербург в Преображенский полк.