Российский исторический иллюстированный журнал
На первую станицу Написать письмо Карта сайта
Логотип журнала 'Родина'
ПоискРасширенный поиск
Минувшее












Михаил ГОЛОВКО
Последний паж
 

Мой собеседник родился в далеком 1903 году. За свою долгую жизнь он учился в пажеском корпусе, был добровольцем, командиром Красной Армии, участником подавления кронштадтского мятежа и заключенным ГУЛАГа, гражданином под гласным надзором органов без права проживания в крупных городах и почетным суворовцем. Один профессиональный историк, поговорив с ним, решил проверить правдивость его рассказов по архивам. И только развел руками - как этот Вальберг помнит даже детали! Старый петербуржец, переживший весь круговорот переименований великого города, сейчас живет в Петергофе. Он помнит многое, и многое готов рассказать...

- Михаил Иванович! Ваша фамилия немецкого или скандинавского происхождения, а имя и отчество - российские, русские. Как образовалось это сочетание, кем были ваши предки?

- Себя я, безусловно, ощущаю русским, точнее, россиянином. Вся моя долгая жизнь, все 95 лет прошли в нашей стране. Сначала в России, потом в СССР, потом опять в России. А история фамилии, конечно, я ее знаю, помню...

По семейным преданиям и документам архивов наш род известен со времен Северной войны, которую Петр Первый вел за выход к Балтийскому морю. Один из солдат шведского короля Карла XII, по имени Юхан Вальберг, раненым попал в плен, был отпущен на волю и решил остаться. Иван, сын Юхана, начинал театральным портным, а позднее стал основателем русского классического балета. Его дочь - знаменитая драматическая актриса прошлого века Мария Вальберхова.

Мой дед (внук Ивана Вальберга) был крупным военным инженером-строителем. Военным стал и мой отец - вот его фотография в форме полковника лейб-гвардии Павловского полка. В 1914 году он был произведен в генерал-лейтенанты. Естественно, о другой карьере, кроме военной, я и не мечтал.

- И вам удалось осуществить свои планы?

- И да, и нет! Повороты в истории страны, а значит, и в моей судьбе, не раз путали все карты.

Начал я службу 11 лет от роду, в 1914 году, когда поступил во второй кадетский корпус имени Петра Великого. Он располагался на берегу реки Ждановки, недалеко от Тучкова моста. Там сейчас Военная инженерно-космическая академия имени Можайского. Проучился два года, а затем, в 1916-м, был переведен в Пажеский корпус, в 3-й класс (обучение там и начиналось с третьего класса).

Наш класс был последним принятым в корпус в царское время. Доучиться до выпуска нам было не суждено. В конце 1917 года здание корпуса захватил боевой отряд левых эсеров. Хорошо помню, как их потом, в 1918-м, выгоняли оттуда артиллерией. Мы заканчивали учебный год, занимаясь на квартирах у воспитателей и преподавателей. Потом вручили нам отпускные билеты без указания срока возвращения и отправили по домам. Думал тогда, что никогда в жизни в "родные пенаты" больше не попаду.

Учили нас, смею вас уверить, основательно и толково. Знания и закалка, полученные в корпусе, не раз меня выручали. Да и сейчас выручают. Конечно, потом пришлось еще учиться - уже при советской власти - в Военно-инженерной школе, в Высшей школе летчиков-наблюдателей.

- Говорят, что политическая ситуация последних лет отчасти напоминает ту, что была в России после февраля 1917 года. Помните ли вы то время?

- Помню, конечно. И какие-то аналогии, безусловно, возникают...

Во время Февральской революции директор нашего корпуса был на фронте, замещал его генерал-майор Риттих. Мы не любили его за мелкие придирки к воспитанникам и подобострастность перед начальством. После отречения Николая Второго он стал носить на мундире только французский орден Почетного легиона - потому что он был на красной ленте. И всем рассказывал, как он сразу все понял и прозрел, прозрел...

Вспоминаю Риттиха каждый раз, когда вижу по телевизору бывших членов ЦК, секретарей обкомов и крайкомов, сотрудников аппарата КПСС где-нибудь в церкви, со свечками в руках. Или среди официальных лиц на захоронении того же Николая. Или на митингах в защиту демократии.

Возможно, делаю это напрасно - люди действительно меняются...

А мой отец был строго наказан Керенским за то, что не изменил правилам. Где-то за месяц до Октябрьского восстания рота "павлонов" (то есть кадетов и юнкеров Павловского училища, начальником которого был отец) несла караул в Зимнем дворце, где заседало Временное правительство. Отец приехал проверить порядок. И тут появился Керенский. Отец, как положено, подал команду, встал на правом фланге роты. Керенский подходит и протягивает руку: "Здравствуйте, генерал!" Отец стоит и не двигается - не положено по уставу руку в строю подавать, уставы-то никто не отменял, хотя и был приказ о демократизации армии. Керенский посчитал его поступок протестом, демонстрацией недовольства.

Расскажу вам историю, связанную с Николаем Вторым, с офицерами и с отношением к их семьям.

Моим товарищем по Пажескому корпусу был Драгичевич-Никчич. Он рассказывал, что его отец погиб при одной из попыток прорыва нашей эскадры из Порт-Артура во Владивосток во время русско-японской войны, в 1904 году. Его мать, оставшись вдовой с младенцем-сыном на руках, не знала, как дальше жить. Старший Драгичевич-Никчич был, кажется, в звании лейтенанта, и пенсия ей полагалась мизерная. Вдова обратилась к государю императору с просьбой о помощи. Ответ Николая Второго, лично им подписанный, пришел довольно быстро. От имени государя ей была назначена особая персональная пенсия. А сына заранее определили в Пажеский корпус, где мы с ним и встретились.

Не хочу приукрашивать те давние годы. Тогда было много разного. Но сегодня просто не могу слышать о том, как бедствуют вдовы и дети наших лейтенантов, погибших в Афганистане, Чечне или в Средней Азии. Никакие обращения к различным руководителям им, видимо, не помогают...

А с Драгичевичем-Никчичем я встретился в 1955 году. Проговорили мы с ним целый день и часть ночи. Рассказывал он, в частности, как искал в Баварских Альпах немецкий реактивный самолет. И нашел. Его ценили как хорошего специалиста.

Мать его умерла в блокаду. И до самой смерти помнила о том, как отнесся к ее беде Николай Второй.

- Как вы попали в Красную Армию? Не оказались ли вы там "белой вороной" с привычками, усвоенными в Пажеском корпусе?

- Мой отец скоропостижно скончался в сентябре 1918 года. Положение у нашей семьи было отчаянное - ни денег, ни пенсий, ни работы. И запасов еды на неделю. Да и за деньги ничего нельзя было купить. Было намного страшнее, чем сейчас. Мать устроила меня в какой-то интернат - мне было 14 лет, и надо было учиться. Но делом в этом "учебном заведении" заниматься никто не хотел. Понял я, что добром это не кончится, в один из темных декабрьских вечеров взял свою шинельку и - удрал. Переночевал в сквере у Казанского собора, благо ночь оказалась не по-зимнему теплой. А утром случайно встретил на Невском одного из бывших воспитанников отца. Был он в форме красного командира. Кинулся к нему чуть не с плачем рассказывать о своих бедах.

- "Хочешь в Красную Армию?" - "Хочу!"

И попал я добровольцем в резервный рабочий полк 2-го городского района. Никакой "белой вороной" я себя не ощущал. Напротив, оказался в привычной обстановке: все командиры - бывшие офицеры, многие знали отца, уставы - прежние (отменено было только отдание чести и чинопочитание). Даже продовольственный паек давали по старой раскладке. На две недели рядовому полагалось семь с половиной фунтов мяса (чуть больше 3 кг), много всяких круп и другой еды. Мяса, конечно, не было, вместо него получали мы воблу или селедку, но в огромном количестве. Кроме того, красноармейцу можно было выхлопотать паек на одного из ближайших родственников. Давали его, правда, очень нерегулярно, но поддержка семье была большая. Вскоре я явился домой с вещмешком, набитым продуктами. Все домашние были просто счастливы.

- И вы по-прежнему намерены были стать кадровым военным?

- На общем фоне неразберихи в армии все же был определенный порядок. Люди, которые знали и почитали моего отца, стали командирами Красной Армии. И служили добросовестно, с подлинным, а не показным патриотизмом. Помните: "За Веру, Царя и Отечество". Веру запретили, царя не стало, но ведь Отечество-то осталось...

Я успел повоевать под Петербургом. Потом учился в Военно-инженерной школе. В составе саперной роты шел по льду к мятежному Кронштадту. Получил "кубарь" на рукав - что соответствует званию младшего лейтенанта. Служил. Потом попал в Высшую школу летчиков-наблюдателей. И, наверное, продолжал бы службу, если бы не арест...

- Вам, видимо, припомнили фамилию и происхождение?

- Арестовали меня в 1938-м. Перед этим я был вызван на переквалификацию как командир запаса. Я ведь был уволен в долгосрочный отпуск в 1925 году, во время сокращения армии, - шла военная реформа Фрунзе. "Запасников" довольно часто вызывали на сборы - на месяц, два, иногда на полгода. Прошел я очередную переподготовку, получил "хорошо" и "отлично", присвоили мне старшего лейтенанта и предложили вновь перейти в кадры. Я согласился без колебаний. И через две недели - арест...

Дело было в моем старшем брате. В конце гражданской войны он оказался за границей, в Германии. Мы с ним изредка переписывались. Около месяца я провел в камере на Шпалерной. Мне была предъявлена толстая папка, где были расписаны все мои "преступления": что я передавал на запад, где вредил. Шпионаж в пользу семи иностранных разведок. "Трудились" надо мной основательно. Я выстоял и не подписал ни одной бумаги.

Сунули меня в "Кресты". Там в камерах-одиночках сидело по 20-25 человек. На ночь дежурный садился верхом на парашу, двое ложились на откидную железную койку без матраса. Остальные в ряд, как сардельки, на полу, головой к стене. Жарища и духота были одуряющие. Я скандалил, объявлял голодовку. Месяц просидел в голодовочной камере.

Через полгода вызывают на допрос. Какой-то незнакомый пожилой офицер записал мои ответы - записал именно так, как я говорил, что после допросов на Шпалерной меня удивило. И объявил, что мое дело направляется на рассмотрение Военного трибунала Ленинградского военного округа. После этого мне стали приносить бумажки: "Ваше дело находится у военного прокурора", "Ваше дело находится в трибунале". Жду вызова, готовлюсь.

И вдруг получаю извещение: "Ввиду отсутствия состава преступления Ваше дело направлено обратно в Управление НКВД по Ленинграду и Ленинградской области". Ну, думаю, домой!

Не тут-то было. Проходит месяц, два, три. Наконец снова вызывают на допрос. Мальчишка-следователь задал мне несколько обычных вопросов, на которые я многократно отвечал. И объявил: "Ваше дело направляется на особое совещание при Управлении Наркомата внутренних дел".

Проходит еще несколько месяцев. Вызывают меня и моего младшего брата (он тоже сидел эти полтора года). Брат не выдержал и подписал всё, что ему подсовывали. Получаем два бланка. Такой-то, за то-то и то-то осужден. У меня цветным карандашом наискось: "8 лет - Колыма". У брата: "8 лет - Воркута".

- И после этого - вы попали в ГУЛАГ, на Колыму?

- Ну, сперва надо было туда добраться. Ехали мы во Владивосток два месяца в телячьем вагоне. Компания подобралась вполне приличная. Почти все - офицеры штаба Ленинградского военного округа. Соседями моими были инспектор кавалерии Борис Борисович Ибрагимов и старшина из-под Новгорода по фамилии Беленко, который в одну "прекрасную" ночь оказался командиром полка. Остальной командный состав был арестован. Потом взяли и его. Ехали все, как один, с мыслями, что произошла ошибка, скоро разберутся и отпустят.

Во Владивостоке, на Второй Речке (удивительно красивые там места!) тоже оказалось много приятных людей. Вместе с нами ожидал этапирования почти весь командный состав линкора "Марат". Когда они с маршалом Тухачевским на борту, после визита в Великобританию на коронацию британского монарха, возвращались домой, то в Гдыне, куда "Марат" тоже заходил, с корабля сбежал один из кочегаров.

Сразу после швартовки в Кронштадте взяли матросов его вахты. Потом всю машинную команду. Потом всех офицеров и старшин электромеханической боевой части. Потом начали брать всех по палубам - от кочегарки до командирского мостика. Потом арестовали Тухачевского и объявили его немецким шпионом. Уже после войны, в 1947 году, правда, по другому поводу, арестовали адмирала Галлера, который, если не ошибаюсь, был тогда старшим из моряков на борту "Марата". И Тухачевский, и Галлер погибли в тюрьме. А я просидел в общей сложности 17 лет.

- И только после смерти Сталина вы вернулись в родной город?

- Вернулся я в Ленинград в 1955 году. В прописке мне было отказано. Паспорт выдали на основании 36 статьи Закона о паспортах. Это означало, что я не могу жить ни в Москве, ни в Ленинграде, ни в еще двух десятках крупных городов. Сталина уже не было, но порядки оставались почти прежними. Пришлось прописаться у старшей сестры, которая жила в Бокситогорске.

Обошел я в Питере все инстанции, ничего не добился. Чаще всего я слышал: "Чтобы через 2 часа вас не было в городе!" Приходили проверять, уехал ли я. Гоняли меня больше, чем сегодня гоняют в Москве граждан без московской прописки.

А ведь в Ленинграде жили мои жена и дочь. Когда меня забрали, дочке было 11 месяцев, вернулся - она на первом курсе института. Волновался я страшно, но встреча с близкими получилась такой теплой, как будто и не было этих 17 лет.

В один из приездов, отчаявшись, обратился я в "Большой дом", то есть в Управление государственной безопасности. Меня приняли, взяли заявление с просьбой разрешить прописку в Ленинграде. И меньше чем через месяц, в день рождения жены, разрешение "в порядке исключения" пришло по почте.

Тут я подумал, что и у нас возможны перемены к лучшему и справедливость, хотя бы запоздалая и неполная, все же есть и на нашу долю. Впрочем, без веры в это я, скорее всего, и не уцелел, не дожил бы до 95 лет.

А в бывшем здании Пажеского корпуса я теперь бываю часто. Там сейчас Суворовское училище. В конце восьмидесятых его командование стало, так сказать, восстанавливать связь времен - начались поиски сведений об истории корпуса. Дочка позвонила. Оказалось, что я единственный живой паж. Во всяком случае, в России. И меня пригласили выступить перед воспитанниками. Потом мои встречи с суворовцами стали регулярными. В конце концов, мне пожаловали звание почетного суворовца и приглашают на все праздники и различные мероприятия.

- Спасибо вам за рассказ, за стойкость и оптимизм... Ваш совет - как сохранить эти качества в непростой сегодняшней жизни?

- Лучшую для себя похвалу я услышал от своего однокашника-пажа Дрогичевича-Никчича, о котором я рассказывал. Тогда, в 1955-м, он сказал мне: "Удивительно, но ты Мишка как человек, несмотря на все твои беды, остался таким же, каким был еще в Пажеском корпусе".

Не предавайте сами себя - и тогда никакие напасти не будут вам страшны.

 

другие статьи раздела
 
Искандер ИЗМАЙЛОВ, кандидат исторических наук
1183 год. Крестовый поход на Волге»
Тамара СКОБЛИКОВА
"И за борт ее бросает..."»
Милихат ЮНИСОВ, кандидат искусствоведения
Таланты в бриллиантах»
Анна МАРТЕН-ФЮЖЬЕ
Элегантная жизнь»
Татьяна КАНДАУРОВА, кандидат исторических наук
Гений эла и блага»
Гелий РЯБОВ
Конь бледный еврея Бейлиса»
Михаил ГОЛОВКО
Последний паж»
Юрий ИВАНОВ, кандидат исторических наук
Человек-партия»
Арлен БЛЮМ
Буржуазная Курочка-Ряба и православный Иван-дурак»
Николай ЧЕРКАШИН
Великолепная четверка»
Иван ПАВЛОВСКИЙ, генерал армии, Герой Советского Союза
Семь доводов против»
 
« вернуться к содержанию


Новости
"Родина"
Содержание номера
Алфавитный казатель
О Журнале
Архив
"Источник"
Специальные проекты
Тематический указатель
Подписка
Символы России

 















 

Разработка и продвижение сайта
Copyright© 1999-2014 "Rodina"

Архив журнала РОДИНА
2003
выпуски журнала
1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12
Архив журнала ИСТОЧНИК
2003
выпуски журнала
1 2 3 4 5 6